Власть как миссия: почему унижение становится способом управления обществом

Унижение по своей сути - это лишение человека субъектности, обращение с ним так, будто у него нет собственной воли и сознания. Когда этот акт удается, инициатор получает власть над униженным, а если унижение становится постоянным, власть закрепляется надолго. В какой-то момент жертва перестает даже помышлять о другом сценарии, и тогда власть начинает ощущать себя вечной и безусловно правой.

Там, где плохо обстоят дела с правами человека и гражданским обществом, власть часто прибегает к унижению как к инструменту. Она подает его как «эффективное воспитание» и уверена, что без этого социальная иерархия рухнет. При этом сама власть видит себя не абьюзером, а моральным наставником, который дает людям твердую почву и ясную картину мира. Унижение становится для нее своего рода миссией и социальным долгом, ведь, по ее логике, предоставленные сами себе люди неизбежно скатятся в хаос и вражду.

Эта мысль имеет в России глубокие корни. Екатерина Великая, начинавшая с приглашения ко двору французских вольнодумцев, позже заявила, что огромная империя погибла бы при любом другом правлении, кроме деспотического. Философ Чаадаев описывал жизнь соотечественников как «тусклое и мрачное существование, лишенное силы и энергии», которое ничто не оживляло, кроме злодеяний, и ничто не смягчало, кроме рабства. А в современном сериале «Троцкий» звучит мысль, что русский народ нельзя освобождать, иначе внутренний мрак поглотит весь мир, и управлять им можно только через страх.

Россия действительно стала местом показательного системного унижения, однако само явление универсально. За стремлением власти держать людей в рабстве и страхе стоит не садизм, а безнадежный антропологический нигилизм - по сути, христианское представление о природе человека, безнадежно испорченной первородным грехом. Власть исходит из того, что идеалистические проекции на людей стоит убрать, но вся интрига будущего как раз в том, чтобы их сохранить.

Однако что происходит с теми, кого система лишает субъектности? Большинство никакого унижения не чувствует. Пока власть не вмешивается в быт и семейную жизнь, обыватели не задаются вопросами о правах, свободах и сущности стоящей над ними силы. Их вполне устраивает картина мира, транслируемая по центральному информационному каналу, - это самый незатратный способ познания, не отвлекающий от привычных дел. Как можно чувствовать унижение от отсутствия альтернатив, если ты никогда не проявлял к ним интереса и даже не знал об их существовании?

В компьютерных играх есть неигровые персонажи (NPC), чье поведение полностью задано программой. Они повторяют одни и те же фразы, ходят по одним локациям и не могут возмутиться своей ролью, потому что лишены игровой субъектности. Если отвлечься от тайников внутреннего мира и посмотреть на то, как люди действуют в социуме и выстраивают отношения с властью, аналогия с «неписями» окажется пугающе точной. Ожидать, что чаша терпения вдруг переполнится и массы осознают свою несвободу, так же бессмысленно, как ждать бунта от программного кода. Терпение - это главная поведенческая программа, которую властвующие разработчики внедряют всеми способами.

Наблюдая за большинством, легко прийти к выводу, что люди не считают проблемой запрет на создание собственного описания реальности. Они охотно соглашаются с представлениями, выданными из единого центра концепций. Возникает мысль, что у этих людей просто нет склонности к свободе или она отсутствует как внутренняя опция. В таком случае говорить об унижении некоего «подлинного бытия» бессмысленно - разве что мы сами приписываем его тем, кто прекрасно без него обходится.

Но если заглянуть в тайники души, картина усложняется. Если слова об «искре божьей» в каждом человеке не пустой звук, то, вероятно, никто не рождается «неписем». Им становятся в результате выбора, который каждый делает перед дилеммой: быть в этом мире игроком-субъектом или исполнителем правил. Абсолютное большинство выбирает последнее. Но каждый знает про себя, в какой момент он сдался, и кто знает, какие темные кошки скребут в его нераскрывшейся душе.