Россияне перестали верить в будущее: почему «после» не наступит само

Журналист Ольга Тихомирова в колонке для «Новой газеты» поразмышляла о том, почему россияне перестали видеть будущее и что должно произойти, чтобы оно вернулось. Поводом стал вопрос ее коллеги Натальи Ростовой к уехавшим из страны друзьям в Facebook (принадлежит компании Meta, признанной в России экстремистской и запрещенной): «Верите ли вы, что вы вернетесь?»

Тихомирова обратила внимание на саму формулировку - вопрос о вере, а не о планах. По ее мнению, это выдает подсознательное ощущение, что будущее неподвластно человеку и управляется извне. В условиях военных действий, эмиграции и непредсказуемых решений властей планировать невозможно - остается только верить.

Второй важный нюанс - в обсуждении полностью отсутствовали условия и сроки возвращения. Никто не говорил о том, при каких обстоятельствах и когда это могло бы случиться. Тихомирова связывает это с гибелью Алексея Навального, которая, по ее словам, разрушила единый образ «Прекрасной России будущего». Раньше о нем можно было спорить, но он существовал как общее представление о другой стране. Теперь у каждого этот образ свой.

Ответы на вопрос о возвращении поразили журналистку категоричностью. Те, кто не верит в возвращение, писали просто «нет» - без объяснений. Эта однозначность, считает Тихомирова, говорит о сжавшемся «разрыве между опытом прошлого и горизонтом ожидания». Она ссылается на работы историков и философов, которые изучали образ будущего и его значение для развития общества.

С наступлением Нового времени появилось именно общественное, а не личное будущее. Религиозные христианские представления о едином будущем уступили место множеству возможностей, которые определяет сам человек. Это было поле добровольного проектирования.

Сейчас, по мнению Тихомировой, Россия живет в пространстве «вечного настоящего». Публичная риторика власти устроена так, что любые перемены объявляются опасными и ведущими к худшему. Стабильность провозглашается ценностью, а мир подается как завершенный - его нельзя ни подвергать сомнению, ни переформатировать. Сорокинские антиутопии доводят этот процесс до абсурда, но смысл именно такой.

Будущее как горизонт исчезает: оно мыслится либо как повторение прошлого, либо как угроза. Мышление все чаще приобретает черты, напоминающие средневековое: история замыкается в круг, в котором нет «после». В этом контексте Тихомирова называет очень характерным сближение власти и церкви - их объединяет отсутствие общественного будущего. Такой подход, правда, насаждает ожидание катастрофы: что будет, когда закончится настоящее?

Время на глазах становится относительным, пишет журналистка. В одной части мира - широкое будущее, а в другой его закрыли шторками настоящего и прошлого - для легитимности.

Роль человека в этой конструкции - либо принять ее и планировать персональное будущее исходя из существующих условий, либо выйти за эти условия. Первый путь не обязательно означает конформизм, это может быть путь сопротивления, но он тоже идет в рамках стабильности и ограничений. Эти две возможности породили разную оптику у тех, кто выбрал первый или второй путь, и каждый раз вызывают новые волны дискуссий о том, как правильно. Хотя правильного тут нет - есть исторический опыт и горизонт ожиданий, который либо расширяется, либо сужается до повторения пройденного.

Тихомирова ссылается на исследование 2018 года, которое она проводила вместе с «Левада-центром» (внесен властями в реестр иноагентов) среди тысячи молодых жителей крупных городов России. Из них 62% бывали в других странах. Выяснилось, что большинство планирует свою жизнь максимум на два года вперед. Журналистка признается, что до сих пор не может привыкнуть к немецкому образу планирования на месяцы, годы и десятилетия - это какое-то другое устройство мозга.

Среди причин такого короткого горизонта планирования молодые россияне называли экономическую ситуацию, нарушение прав граждан, отсутствие поддержки со стороны государства, нестабильность и отсутствие достоверной информации.

Тогда же 63% опрошенных заявили о необходимости значительных изменений в стране. Но при ответе на вопрос о влиянии собственных действий на эти изменения в масштабах страны 71% считали, что оно стремится к нулю. Еще 24% назвали свое влияние незначительным. В масштабе города цифры были чуть лучше: 48% не верили в эффективность своих действий, 43% считали ее незначительной. Влиятельными свои действия молодые люди ощущали только в масштабе семьи и близкого круга.

Это отсутствие веры в собственную субъектность в своей стране Тихомирова называет частью того, что «Левада-центр» обозначал как атомизацию общества. И это кажется ей одним из важных условий для наступления «после».

Журналистка предостерегает от иллюзии, что «после» наступит автоматически - после окончания боевых действий, после ухода Путина, после смены власти. «После» не наступает само по себе ни после мира, ни после ухода конкретного человека, каким бы персоналистским ни был режим. Все это события в календаре, а то, что наступает после них, - это «свобода от». Возвращение же будущего выглядит как процесс мышления, изменение способа мыслить время, и требует «свободы для».

Тихомирова приводит хрестоматийный пример Германии. После 1918 года страна и общество пережили крах империи, но не смогли справиться с возвращением будущего - с неопределенностью, ответственностью, конфликтом. В результате «после» оказалось лишь паузой между катастрофами. А вот после 1945 года Германия смогла заново выстроить будущее - с внешним влиянием и участием - именно потому, что признала разрыв с прошлым, с иллюзиями, с идеей исторической исключительности.

Здесь у журналистки возникает вопрос: нужна ли катастрофа для того, чтобы до сих пор немыслимое стало мыслимым. Она обращает внимание на события в Венесуэле: освобождение политзаключенных, встречи власти и оппозиции - все это происходит под внешним давлением, но без катастрофы.

Отдельно Тихомирова разводит понятия веры и надежды. Она написала в комментариях короткое «нет», но если бы вопрос звучал «Надеетесь ли вы?», ответила бы иначе. Надежда - это совсем другая онтологическая категория, как называл ее философ-неомарксист Эрнст Блох. Именно надежда создает будущее и служит ориентиром для действия, в отличие от веры, которая предполагает ожидание. Надежда превращает «еще-не-осознанное» в то, что пока не существует в настоящем, но уже имеет потенциал стать реальностью, и она побуждает к изменениям. Главное - сделать свою утопию максимально конкретной.

Размышляя о «после» для России, Тихомирова формулирует четыре условия, которые нужны для нового образа мысли. Первое - базовые свободы: мысли, слова, самовыражения. Отсутствие сомнений, вопросов, альтернатив и критики в публичном пространстве закрывает горизонт. Она ссылается на Ханну Арендт, которая писала, что свобода проявляется именно в публичном взаимодействии, а не в автономном личном.

Второе условие - конкуренция в самом широком смысле: конкуренция идей, смыслов, образов будущего. Общество, живущее с лозунгом «лучшее - сейчас» или «лучшее - позади», довольно депрессивно. Любая жизнеспособная идеология строится на конкуренции за лучшее будущее, а не на сохранении статус-кво по принципу «как бы не было хуже». Это не отрицание другого, а признание его существования и попытка понять, почему его идея может оказаться эффективнее, с признанием права на ошибку.

Третье условие - разделение властей, отсутствие монополии на власть. Это прямое продолжение конкуренции, оно разрушает средневековую иерархичность и сокращает дистанцию от людей к власти. Тихомирова ссылается на исследователя Гирта Хофстеде, который отмечал у россиян широкую дистанцию между властью и обществом, воспринимаемую как естественную, а власть видел как нечто внешнее по отношению к человеку.

Четвертое условие - ощущение себя участником процесса, не объектом изменений, а субъектом, который их производит. Это позволит обществу не приспосабливаться, а влиять на развитие. Тогда появится общее будущее, а не внешнее развитие обстоятельств и событий, которые надо пережить.

«Неопределенность не должна пугать - она открывает пространство возможностей. Когда горизонт будущего расширяется, люди начинают видеть альтернативы, создавать новые смыслы и образы. „После“ наступает там, где разрешено думать и спорить о будущем и отказываться от того, чего достигли в настоящем. И вот на это я надеюсь», - заключает Тихомирова.